Эта история началась задолго до появления на свет маленького мечтательного мальчика
по имени Дэвид. Много веков складывались в череду событий песчинки бесчисленных
опытов человека со стеклом. Но именно Дэвиду суждено было открыть волшебные двери,
способные вернуть умудренных жизненным опытом взрослых в невероятный,
наполненный чудесами детский мир.
«Все дети как дети, а он стекляшки разглядывает», — не раз сокрушалась матушка, застав
сына наблюдающим за осколками, которые он собирал с удивительной настойчивостью.
— «Что ты в них нашел, сынок?». «Я вижу в них мир, мама».
Дэвид никак не мог объяснить ей, искренне любимой, но утомленной жизненными
заботами, что каждый кусочек лопнувшего и никому не нужного стекла хранит
воспоминания мастера, вдохнувшего в него жизнь, его стремления, желания и даже
детские не сбывшиеся мечты, хранит тысячелетнюю историю стеклоделия, тепло
многочисленных рук, аромат льющегося с небес дождя и мириады несущих свой свет к
земле звезд.
Дни складывались в недели, недели в месяцы, а месяцы в годы. Разноцветные запасы
маленьких осколков заполнили банки, склянки и ящики детской комнаты. Но Дэвиду все
так же не с кем было делить радость от накопленных сокровищ. Оковы крепкого сна
настойчиво рушили подозрительные звуки. Мышь? Кот? Все разобьет, все рассыплет!
Мгновенно проснувшись, мальчик подскочил на кровати и в немом изумлении застыл:
уютно поджав ноги в видавших виды заостренных башмаках на подоконнике, перебирая
стеклышки из огромной кадки, сидел седоватый курчавый гном. «Это мое!», —
неожиданно для себя и весьма невежливо заявил Дэвид. «Хе-хе, ты в этом уверен?», —
гном хохотнул, одарив мальчика лучистым радужным взглядом. На долю секунды Дэвиду
показалось, что он не в себе. Глаза странного гостя удивительным образом меняли свой
цвет, перетекая из одного оттенка в другой. Убеленная сединами шевелюра жила своей
жизнью. Волосы сияли жемчужным светом, озаряя даже самые темные уголки детской и
переливались, словно северное сияние. Чешуйчатая ткань камзола, казалось, состояла из
мельчайших стеклянных пластинок, время от времени менявших свой узор. Башмаки
поразили бы даже самого опытного обувных дел мастера. На деревянной подошве с
латунными поворачивающимися кольцами то тут, то там встречался бисер, кусочки
фольги, осколки стеклышек и зеркал, сыпучий глиттер и разноцветные конфетти. Перчатки
были сделаны из перфорированной кожи, а на ремне перемежались матовые и
глянцевые деревянные накладки, соединенные изящной цепочкой.
— Простите, я собирал их многие годы. И мне всегда казалось, что в них что-то еще живет,
еще дышит.
— Тебе не казалось. Ты слышишь сердце стеклянной долины. Это редкий дар, Дэвид.
— А что такое стеклянная долина?
— Это место, где рождается волшебство и хранятся мечты.
— И вы там живете? А вы не покажете? А как туда попасть? А сколько там людей? А
почему я раньше никогда…
Спрыгнув с подоконника, гном протянул мальчику сухую морщинистую ладошку.
— Всему свое время. Я покажу тебе.
Ночной гость не спрашивал дорогу. Он вел Дэвида по коридорам и комнатам огромного
дома настолько уверенно, как будто провел в его стенах всю свою долгую жизнь.
Выбравшись за пределы родового имения и оставив позади улочки сонного городка,
гном, к великой радости истомившегося от любопытства Дэвида, продолжал:
— Ты должен знать, что стекло – удивительная субстанция. Оно обладает первозданной
памятью о самых прекрасных моментах человеческой жизни, ярких впечатлениях, первом
познании мира, радости открытия и искренности человеческой души. Оно хранит тепло
отношений и узы дружбы, огонь любви и биение родных сердец — все то, что и делает
нас счастливыми. Если чье-нибудь лицо озаряет улыбка, в садах стеклянной долины
расцветает новая капля, а ее краски живут в каждом, даже самом маленьком, осколке
стекла, которые ты и собирался эти годы. Самые радужные капли появляются тогда, когда
на мир с изумлением смотрят широко распахнутые глаза маленького ребенка.
— А почему именно маленького? – робко решил уточнить Дэвид.
— Потому что маленькие дети далеки от мирской суеты, а суета съедает веру в чудеса.
Суета и страх. Страх быть непонятым, непризнанным, неуспешным, не таким.
— А нельзя ли кормить суету чем-нибудь другим? — гном внимательно посмотрел на
мальчика.
— Когда-нибудь я задам тебе тот же вопрос. Видишь ли, Дэвид, с годами душа черствеет,
перестает мечтать, верить в чудеса, краски мира блекнут, и человек видит лишь малую
часть того, что видел раньше.
— Это как близорукость? Или дальнозоркость? Или как ее там?


— Приблизительно. Чтобы вновь увидеть сады стеклянной долины, человек должен снова
открыть душу навстречу миру, так же искренне, как в детстве.
Кстати, Дэвид, ты невежлив. Поздоровайся, мы пришли.
Второй раз за вечер Дэвида запоздало настигло изумление. У высоких ажурных ворот
толпилась стайка шумной детворы, наперебой хваставшейся неизвестно где добытыми
осколками.
— Добрый вечер, — выдавил из себя смущенный Дэвид.
Влетевший порыв теплого весеннего ветра легко распахнул створки ворот и дорожки
парка, ведущие к видневшейся вдалеке фабрике, заполнил журчащий детский говор. На
мгновение увлекшись переливчатым свечением фабричных окон, Дэвид вдруг
обнаружил, что сновавшие под ногами жизнерадостные малыши стремительно
разбегаются по ступенькам тающих в воздушной дымке лестниц. Сердце мальчика
разрывалось от ужасной догадки, что на его долю лестницы не хватит.
— Тебе это не нужно, Дэвид, — словно прочитав его мысли, произнес курчавый гном. —
Каждая из этих лесенок — узкая тропинка к кусочку счастья, какому-то одному чуду:
верности, дружбе, искренности, любви, заботе, состраданию. И дети бегут по той, зов
которой им ближе. Но лишь одному из вас суждено пройти по всем лестницам и тропам,
составить карту счастливых дорог и вернуть волшебство стеклянной долины и взрослым, и
детям. Я надеюсь, что это будешь ты.
— Я? Как я?
Пристально сощурив под золотым пенсе вновь изменившие цвет радужные глаза,
курчавый гном тихо произнес:
— Никто никогда не замечал, что лестниц великое множество и не видел в маленьком
осколке красоту целого мира. Ох, как же долго я тебя искал, мой мальчик, и как много
мне нужно рассказать тебе.
Издалека слышался странный звук, похожий на тот, что издавали собранные Дэвидом
стекляшки, перекатываясь в руках радужного гнома. Так мальчик втайне окрестил своего
спутника, в очередной раз постеснявшись спросить его имя. Только звук был ярче,
переливчатей, как будто осколков было великое множество и звучали они как-то по-
особенному. Казалось, что они даже не звучат, шуршат, перестукиваются, а возбужденно
шепчутся, беседуя о чем-то очень важном, даже сокровенном.
Радужный гном остановился у круглой стеклянной дверцы без ручек, напоминавшей
своей витиеватой металлической оправой зрачок. Не успел Дэвид задаться вопросом, как
же ее открыть, как радужный гном наклонился к двери и исчез, звякнув чешуйками
камзола.
— Сэр, — робко позвал на помощь мальчик, — Куда же вы?
— Наклонись к двери и открой глаза пошире, — как сквозь вату послышался знакомый
голос.
— Я сюда не войду: дверь слишком маленькая, — Дэвид не на шутку разволновался.
— Не бывает больших и маленьких дверей, — в голосе гнома послышались сердитые
нотки. — Бывают не те люди. Наклоняйся давай и смотри.
Дэвид послушно склонился к двери, прижавшись к ней глазами, и неожиданно очутился
по ту сторону. В огромном зале странной цилиндрической формы, заполненном
уходящими в небо колоннами, опоясанными невесомыми винтовыми лесенками. По ходу
ступенек были установлены вращающиеся зеркала, а сами колонны исписаны странными
формулами, вычислениями, крючковатыми записями и фрагментами старинных карт. В
том, что карты были старинными, Дэвид не сомневался ни на секунду, потому что
названия местности, городов, долин и рек были ему совершенно незнакомы, а географию
стараниями матушки и строгих педагогов он знал весьма неплохо.
Центральную часть зала занимал очерченный на полу круг, к которому по зеркальным
стокам от каждой из колонн стекались стекляшки, жемчуг, бисер, бусины, фольга,
цепочки, перья, конфетти и все, что только могло блестеть, шуршать, звенеть, искриться и
обладало цветом. Высоко под куполом свисали фантастических размеров линзы.
Перекрикивая друг друга, у круга неистово выясняли отношения несколько столпившихся
гномов. Немного поодаль, в стороне от жарких споров стояла… Дэвид понятия не имел,
что у гномов существуют женщины и уж тем более не знал, как их называют. Для себя
решил, что «гномиха» — это как-то грубовато, тем более, что барышня все же весьма
привлекательна. «Будет «гномка»», — решил Дэвид.
Так вот, одета «гномка» была чрезвычайно элегантно, хотя и чопорно. Бархатный камзол
цвета звездного неба с пуговицами черненного серебра наглухо застегивался доверху.
Тонкие длинные пальцы безукоризненно обнимали лайковые перфорированные
перчатки. Из собранных в высокую пышную прическу волос не выбивалось ни единого
локона, и даже ниспадавшая на пол юбка укладывалась идеально ровными складками. От
всего ее облика веяло редкой строгостью и спокойствием.

— Это логика! — прошептал на ухо Дэвиду радужный гном.
— А спорят кто?
— Вот это — видишь, большой такой, лупоглазый, с длинным носом, рыжими космами и
огромными как рупор четырьмя ушами — это любопытство! А красивая, изящная дама
напротив – симметрия!
— Так их же там две!
— Одна-одна! Просто рядом зеркало стоит!
— О, и правда! — Дэвид не сразу заметил слева от привлекшего его внимания дамы
гнома, отражавшего все, что оказалось рядом. Зеркальными были не только его костюм,
но даже его башмаки и широкополая шляпа, а волосы лежали на спине одним литым
отполированным пластом.
— Добрый вечер! — послышалось за его спиной.
Дэвид обернулся и обомлел. Исходившее от незнакомца сияние было настолько ярким,
что смотреть на него долго становилось весьма затруднительно. Но даже секундного взгляда на седовласого гостя в ослепительно белом костюме хватало, чтобы отметить
удивительное сходство с уже знакомым Дэвиду радужным гномом.
—Свет! — гномы радостно обнялись, похлопывая друг друга по спине.
— Дорогой друг Дэвид, я счастлив представить тебе моего брата и главного смотрителя
Фабрики стекла. Это — Яркий Свет!»
— О, а я ведь даже не представился тебе! Я — Спектр! Радужный!
— Простите, но почему ваши друзья так неистово спорят?
Яркий свет взглянул на брата с легким недоумением.
— Ты не сказал ему?
— Я не успел! — насупился Радужный Спектр. Я тут, между прочим, объяснить ему все
пытался и историю Стеклянной Долины рассказывал, пока некоторые бранятся! — гном
недовольно покосился в сторону продолжавшей шуметь компании.
Тем временем голова Дэвида едва не взрывалась от вновь и вновь возникавших
вопросов, которые он, по своему обыкновению, стеснялся задавать. «Задать вопросы и
выглядеть глупо? Или не задать, но все равно выглядеть глупо, потому что рано или
поздно тот факт, что ты ничегошеньки не понимаешь в происходящим вскроется? Нечего
тянуть!», — Дэвид решительно вздернул подбородок и почти уверенным голосом
произнес:
— Простите, но я несколько запутался. Вы бывали в Стеклянной Долине? Почему вы
покинули ее? И почему не можете вернуться? Вы ведь можете составить карту Счастливых
Дорог? И почему ваши друзья безостановочно ругаются?
Радужный гном вздохнул так тяжко, словно на грудь его давил невыносимый груз. Ранее
яркая, переливчатая, одежда потускнела и стала невзрачно серой, цвета осевшей на
обочине тракта дорожной пыли. Необыкновенные глаза затуманили слезы. Вместо
полного сил веселого гнома перед Дэвидом предстал дряхлый старик, согбенный
многими годами своей жизни и тяжким бременем невзгод.
— Все, кого ты видишь перед собой, когда-то были частью Стеклянной Долины и жили в
гармонии с миром и друг другом. Сады долины всегда были открыты для людей, и
каждый день приносил нам чудесные знакомства. Мы были рады всем гостям, и
маленьким, и взрослым, ведь это означало появление новых и новых капель, что делало
сады еще прекраснее.
Однажды в долине появилось странное существо. Ни животное, ни птица, ни человек.
Безликое, без плоти и крови, в клокочущих клубах зловонного дыма и с пробирающим до
дрожи скрежечащим голосом. Оно все высматривало, вынюхивало, выспрашивало,
окутывало каждого из нас своими длинными щупальцами и, казалось, проникало в наши
души.
Оно исчезло так же неожиданно, как и появилось, оставив после себя только стертую
карту Счастливых Дорог, подписанную своим именем.
— Каким?! — нетерпеливо воскликнул Дэвид.
— Зависть. Это была зависть.
Много позже мы узнали, что она весьма дружна с той самой суетой, о которой я тебе уже
рассказывал. После ее ухода и начались эти бесконечные ссоры: кто недосмотрел, кто не
распознал, кто пригласил, кто виноват. Мы наперебой обвиняли друг друга, не желая
ничего слышать и сами не заметили, как очутились за пределами Стеклянной Долины,
вернуться в которую без карты Счастливых Дорог, увы, было невозможно.
Долгие годы прошли в скитаниях и в поисках пути обратно. Со временем мы стали
собирать самые яркие, самые добрые, самые искренние и прекрасные воспоминания в
надежде, что когда-нибудь их отблеск в стеклянных осколках укажет нам путь домой.
Именно так и возникла эта фабрика: Фабрика Стекла.
Чем дольше Радужный гном рассказывал, тем темнее становилось вокруг. Сияние яркого
света тускнело и таяло, как тает последняя надежда.
— Каждый из нас обладает своим особым знанием, качеством и умением, нужным для
того, чтобы вернуть волшебство Стеклянной Долины. Вместе мы — сила, порознь —
ничто. Нас было больше, чем сейчас. Но постоянные ссоры не шли на пользу нашей
дружбе, и, не выдержав склок, которые с каждым днем становились все сильнее, ушли
братья-близнецы Закона Оптики. А без них…
Дэвид слушал, затаив дыхание. В голове его продолжали носиться табуны диких мыслей,
сменявших друг друга с такой скоростью, которой могли бы позавидовать лучшие
арабские скакуны.
— Вам нужны мои воспоминания? Они какие-то особенно яркие? Зачем вам я? Я могу
помочь? — вопросы сыпались сами собой.
Мальчик произносил их так пылко и так быстро, что вставить хотя бы слово было крайне
тяжело.
— Ах, Дэвид, если бы все было так просто, — сказал Яркий Свет.
воспоминания. Но, боюсь, что этого будет мало.
— У тебя чудесные
— А что же тогда? — Дэвид недоуменно пожал плечами. — Ну, хотите, я могу вам отдать
все-все стеклышки, которые я собирал, как только научился ходить. И еще я могу
малышей приводить. Я же старший — дорогу теперь знаю. А еще и шью хорошо.
Яркий Свет икнул со смеху, и сияние его вновь заполнило все уголки зала.
— Ну, мало ли, — надулся мальчик, — а вдруг пригодится.
— О, нет, Дэвид, мы благодарны тебе за все, что ты уже дал нам и чем готов
пожертвовать. Но нужно нам только одно. Найди Законы Оптики, уговори их вернуться,
помоги нам помириться и воссоздай карту Счастливых Дорог.
— Найди Законы Оптики… Найди Законы Оптики… Найди Законы Оптики… — голоса
братьев гномом становились все тише, все глуше, все отдаленнее.
Дэвиду казалось, что его уши туго набили ватой, и он уже не разбирал ни слов, ни звуков,
ни смысла произносимого. Веки наливались тяжестью, ноги немели, а язык отказывался
слушаться.
— Дэвид! Дэвид! Дэвид!
Дэвид подскочил как ужаленный.
— Где Радужный гном?
— Кто? — глаза матушки смотрели на сына больше, чем с недоумением. — Ты слишком
много проводишь времени в поисках этих стекляшек. Нужно быть серьезней. Тебе пора
учиться, сынок, а не разгуливать в пустых мечтах непонятно о чем. Только так ты сможешь
стать настоящим джентльменом и главой порядочной семьи. Ты понял меня?
— Да, мама.
Приснилось? Привиделось? Или было на самом деле? Дэвид не знал. И ни в чем не был
уверен, кроме страшного для него факта, что матушка-таки приняла решение отправить
его в колледж. Спустя неделю после удивительного происшествия Дэвид отправился
грызть гранит науки в один из самых престижных университетов Старого Света. Учеба
давалась ему необычайно легко, время текло незаметно, и за несколько лет неопытный
мальчик превратился в перспективного, в подающего многообещающие надежды
молодого человека.
«Нужно быть серьезнее», — эти слова дедушки, отца, а теперь и матушки звучали в его
голове набатным колоколом.
— Позвольте поинтересоваться, молодой человек, о чем вы так мечтательно задумались?
— над Дэвидом навис седой профессор. — Если вы действительно хотите изучать точные
науки, здесь не место витания в облаках. Занятия окончены! Нужно быть серьезней!
Признаться честно, Дэвиду уже тошнило от этой фразы. Его искренне увлекала физика: он
часами проводил эксперименты, изучал талмуды толщиной в голень старого доброго
дяди Джона, прозванного Могучим Толстяком. Но разве можно было объяснить
убеленному сединами профессору, что дело вовсе не в наскучившей лекции и не в утрате
интереса к его предмету, а в том, что вот уже несколько лет Дэвид не встречал ни
Радужного спектра, ни Яркого Света, ни шумную ссорящуюся компанию?
Следуя совету матушки и долгу перед семейством, все эти годы он усердно учился,
забросив в дальний угол некогда любимые разноцветные сокровища, которым за все это
время не добавил ни единого кусочка. Хотя и всегда носил с собой маленький бархатный
мешочек.
Только в стенах университета, только проводя многочисленные опыты, находил он
избавление от тяготивших его мыслей. Погруженный в раздумья, Дэвид добрел до
лаборатории.
Стоп! Бумаги, всегда сложенные стопкой на дальнем левом углу его рабочего стола,
исчезли. Дэвида бросило в холодный пот. Кому могли понадобиться результаты его
незавершенных исследований?
— Любопытно. Весьма любопытно.
Дэвид обернулся на голос и остолбенел. Небрежно развалившись на роскошном диване
эпохи Эдуарда VI у стены, перебирая его личные бумаги, сидели разодетые, словно
лондонские дэнди, два молодых — если только существует такое понятие в волшебной
среде — гнома.
— Я всегда рад гостям. Но простите, господа, по какому праву вы смотрите мои бумаги? И
кто вас пустил в лабораторию без должного на то разрешения? — голос Дэвида дрожал от
негодования, а глаза метали молнии.
— Ну, знаете ли, юноша, вы уж определитесь: ищете вы нас или не ищете, — воскликнули
хором непрошенные гости.
— Да почему вы, собственно, решили, что я вас искал?
— Ходят слухи, — все также хором повторили гномы, — что вы давно и безуспешно
разыскиваете некие Законы Оптики. Ну, здравствуйте, Дэвид! Таки, здравствуйте!
— Вы — те самые братья-близнецы, о которых мне рассказывал мой добрый друг
Радужный Спектр?
— Ха! Тоже мне друг! И когда вы видели нашего любезного друга в последний раз? Или,
как обычно, он вас нашел, озадачил и исчез? Главное — направление указал, а дальше —
ищи-свищи ветра в поле.
Да, те самые!
Должны признаться, вы упорно трудились в лаборатории, а ваши опыты в области оптики
заслуживают самого пристального внимания. Но вы же — тысяча извинений — дальше
своего носа ничего не видите! Чем вы тут занимаетесь?
— Поляризации света, — еле выдавил из себя смутившийся Дэвид.
— Мы бы назвали это иначе!
— Простите, а вы всегда хором отвечаете? — не выдержал экспериментатор.
— А, Дэвид, вот вы вроде бы умный человек, а такие глупые вопросы задаете! Мы —
братья-близнецы! Мы даже думаем хором! Хотя сейчас это не главное.
Вот скажите нам: вы же в залах Фабрики Света бывали? Бывали. Гнома (00:23:10)
Большого Зала видели? Видели. Осколки разноцветного стекла собирали? Собирали. В
зеркало заглядывали? Заглядывали. Опыты со светом проводили? Проводили. А
соединитель не догадались.
— Ну, я об этом как-то не думал.
— О, времена, о нравы! Он не думал! Тоже мне, ученый, — хмыкнули законы оптики. —
Пожалуй, на сегодня хватит. Увидите вашего доброго друга — передайте, что мы готовы
мириться. И повнимательней с опытами — домой хочется, аж жуть!
— Куда домой? — не сразу понял Дэвид.
— В Стеклянную Долину!...
Ни в эту ночь, ни на следующий день он так и не смог сомкнуть глаз, движимый
неодолимой жаждой завершить начатое когда-то дело и сдержать данное Радужному
гному обещание помочь.
Невзирая на многочисленные возражения, Дэвид перетащил в лабораторию все
накопленные в детстве богатства, все до единого осколки разноцветного искристого
стекла и часами ставил опыты, вспоминая малейшие детали своего самого удивительного
приключения и недавнего не менее удивительного разговора.
Многочасовые бдения Дэвида не остались без внимания старого профессора.
— Мне кажется, вы слишком буквально поняли мое замечание, Дэвид, — заметил он,
столкнувшись с ним поздним вечером в дверях лаборатории. — Развейтесь, проведите
время с друзьями, сходите на новый аттракцион. Кажется, комната смеха. Говорят, весьма
увлекательное занятие!
О новом аттракционе действительно гудел весь город. Друзья давно звали Дэвида
посмотреть на это чудо своими глазами. И он все же решил воспользоваться советом
профессора, выбравшись за стены университета.
Люди шептались, пересматривались, перемигивались, спорили и удивлялись, но
равнодушным из комнаты смеха не выходил никто. Заплатив по доброте душевной не
только за себя, но и за закадычных друзей Мэтью и Джозефа Рейнбоу, Дэвид перешагнул
порог комнаты. Зеркала, зеркала, зеркала, зеркала… Толстый, тощий, низенький, высокий,
на коротких, кривых ножках, с перекошенным лицом и с ужасными ушами — каким
только не увидел себя Дэвид! Зеркала творили совершенно иную реальность для тех, кто
с любопытством в них заглядывал. Оптический обман!
— Как же я раньше не догадался?! — хлопнув себя по лбу, Дэвид стремглав выбежал на
шумную улицу и, оставив позади обескураженных спутников, что есть мочи помчался в
лабораторию.

Открыв дрожащими руками давно заедавший скрипучий замок, он принялся высыпать на
рабочий стол осколки, переливчатый жемчуг, блестящую мишуру, золотистую
металлическую стружку, зеркальные пластины, заготовки матового и прозрачного стекла,
цилиндрические тубусы различного размера и диаметра, забавные колесики, винтики и
шурупы. Он собирал все это воедино, словно огромный, доселе невиданный пазл.
Хмыкал, бормотал себе под нос только ему известные формулы, вскрикивал, бросал
заготовку, опускал руки, снова вскрикивал и вновь принимался за дело, собирая все
новые и новые вариации возможного прибора.
И, наконец, свершилось!
Заглянув в смотровой глазок последнего из собранных им цилиндров, Дэвид не в силах
был оторваться от открывшегося его взору прекрасного в своей симметрии удивительного
рисунка, настолько яркого, насколько только может воспринимать цвета человеческий
глаз. Рисунок переливался радужными красками, сиял солнечным светом, открывался все
новыми и новыми гранями, меняясь при каждом прокручивании тубуса и перетекая в
нечто совершенно новое.
Дэвиду казалось, что из тубуса веет прохладой долгожданного летнего дождя,
свежескошенной травой, первым снегом, парным молоком некогда любимицы Дэвида
коровушки, как он ее ласково называл, Мэри. И стоит прильнуть к смотровому глазку еще
раз — и вот ты уже бежишь по дорожкам родного поместья, чувствуя босыми ступнями
утреннюю прохладную росу.
Первые лучи застали Дэвида врасплох, как, впрочем, и нагрянувший ни свет ни заря
профессор:
— Вы работали всю ночь, Дэвид? Мне казалось, вы намеревались отдохнуть с друзьями,
пройтись, развеяться. Вы не покидаете лабораторию вот уже несколько месяцев, —
старик укоризненно покачал головой.
— Мой дорогой профессор, оно того стоило! Я изобрел… Изобрел… Что же я, собственно,
изобрел?
Ах, да! Я хочу назвать это «калейдоскоп». От греческих слов «калос» – красивый, «эйдос»
– форма, и «скопио» – видеть.
— Ваши познания в греческом меня просто потрясает, — с едва сдерживаемой усмешкой
произнес профессор. — Но позвольте для начала взглянуть.
Дэвид бережно передал ему в руки небольшой цилиндр.
— Красота должна быть во всем! — пробормотал профессор, разглядывая изобретение:
тубус из шелковистой телячьей кожи сам по себе приковывал немалое внимание.
Чуть поколебавшись, профессор приник к смотровому зрачку. Прошла минута, две, пять,
десять — старик сидел, не шелохнувшись, все так же глядя в зрачок калейдоскопа.
Дэвид с тревогой заметил, что по щекам седовласого старика катятся слезы.
— Вы можете называть это как угодно, мой мальчик, — наконец, нарушив молчание,
произнес профессор. — Но вы воссоздали карту Счастливых Дорог. Полагаю, наш общий
радужный знакомый будет на седьмом небе от счастья!
Не смотрите на меня с таким изумлением, Дэвид. Я тоже когда-то был ребенком. Эх, как
же мне хотелось взглянуть на Стеклянную Долину! Но я видел лишь малую часть. А потом
и вовсе перестал видеть. Долг, работа, суета — все это отдаляло меня от Фабрики Стекла и
Стеклянной Долины так быстро, как только может мчаться запряженный лучшими
скакунами экипаж.
И вдруг появились вы. Вы взрослели, мужали, набирались ума и опыта. Но в ваших глазах
горел тот же огонь, что и в моих, но много-много лет тому назад.
Дэвид внимал словам профессора, как малое дитя, открыв рот и позабыв о приличиях.
Ему все еще думалось, что в своих руках он держал просто забавную игрушку, ни больше,
ни меньше.
— Профессор, простите мне мое любопытство, но почему вы плакали?
Казалось, даже пылинки в университетской лаборатории замерли в ожидании ответа.
— Вам еще совсем немного лет, Дэвид. Но когда-нибудь вы поймете, какое это счастье
увидеть мир глазами ребенка!
— Это не счастье — это волшебство! — внезапно раздался за их спинами знакомый голос.
— Радужный спектр! — Дэвид бросился на встречу непонятно откуда появившемуся
гному.

— Посторонись! — из вестибюля в открытую дверь лаборатории вприпрыжку влетели
Законы Оптики, Любопытство, Зеркало и даже Яркий Свет. Вошедшая последней Логика
практически приплясывала от восторга.
— Дэвид, мы так рады! Мы так рады! Мы так счастливы! — на перебой галдели гномы,
обступив с трудом стоявшего на ногах юного изобретателя.
— Дело даже не в том, что мы наконец-то вернемся домой, а в том, что Стеклянная
Долина вновь наполнится искренним смехом, счастливыми воспоминаниями, яркими
красками и бесконечной любовью.
— Но ведь каждый из вас увидит в калейдоскопе свои узоры!
— В этом и таится волшебство, Дэвид! Какими бы тропами ни вел тебя калейдоскоп, все
мы обязательно встретимся, мой друг!
— В Стеклянной Долине?
— Да, Дэвид! В Стеклянной Долине! По дороге в счастливую страну под названием
«Детство»!».